В Москве, в Театре имени Вахтангова проходят гастроли Архангельского театра драмы имени М.В. Ломоносова. Главный режиссер театра в интервью рассказал не только о том, как ставит спектакли, но и о своих необычных увлечениях...

— Андрей Николаевич, среди театральных режиссеров вы, безусловно, рекордсмен по количеству тату. Читала, что вы их набиваете каждый год. Значит, сейчас их у вас целых 58 — по числу прожитых лет. Уже придумали сюжет для 59-й?

— Место для нее на себе нашел, а какую – еще не знаю пока. Жду, когда жизнь подскажет сюжет.

— Андрей Николаевич, у Вас очень экстремальное хобби — горный трекинг на мотоцикле.

— Да, иногда, наверное, легче покорить Эльбрус, чем выпустить спектакль. Когда ты покоряешь вершины, преодолеваешь горные дороги, погодные условия, то почти все зависит от тебя. А театр это коллективное творчество, и очень многие вещи от тебя не зависят. В театре больше неожиданностей. На Эльбрусе может быть туман, а ты едешь и не видишь ничего. Но эти предлагаемые обстоятельства понятны, а вот люди себя ведут по-разному. В театре же люди все очень амбициозные, все непредсказуемо!

— Что дают Вам горы?

— Покорение вершин помогает потом преодолевать любые другие препятствия. Сам принцип преодоления. Два года назад не мог преодолеть один сложный маршрут, пролегающий по камням, по рекам, по грязи, а в этом году закрыл сразу два гештальта. Прошел «Худесский лабиринт» и забрался на мотоцикле на самую высокую для этого вида транспорта точку на Эльбрусе — около 3,5 тысячи метров...

Когда едешь на спортивном мотоцикле по сложному и опасному маршруту, это физически тяжело. Все мышцы срастаются с мотоциклом, ты на управлении сосредоточен, и еще пытаешься посмотреть какие-то красоты, если остановился. А мыслей нет никаких. В этом и заключается главный мой отдых. Есть и другие моменты. Например, довольно долго еду и совсем ничего не вижу — такой густой туман. И я думаю: «Господи, мне 58 лет, куда меня понесло, зачем?»   Вдруг замечаю в этом тумане верблюдов. Что они там делали — непонятно, но я это воспринял как добрый знак. А через час поднялся над облаками, и Эльбрус открылся. Это было так красиво! И в голове возникла невероятная прозрачная чистота. Есть счастливчики, которые когда-нибудь откроют для себя горы. Там есть первозданные, райские места, какая-то Нарния открывается. Для меня это очень серьезная подзарядка.

— А в театре вы встречали подобную «Нарнию» — спектакли, которые оказались для вас откровением?

— Мне раньше казалось, что спектакли великих режиссеров, среди которых — Вахтангов, это уже миф. Я же их не видел, они доступны только в описаниях. Думал, что сейчас таких просто уже не может быть. А потом увидел «Слугу двух господ» в постановке Джорджо Стрелера и сказал себе: «Так вот же он, настоящий вахтанговский театр...» Да-да, Стрелер до мозга костей вахтанговский!

А в 9 классе я посмотрел спектакли Юрия Петровича Любимова. Еще одно счастье — «Братья и сестры» Льва Додина (спектакль идет в два вечера, и я чудом попал на оба). Это было откровением! Потом вехой стал   замечательный спектакль в театре Зиновия Корогодского «Глоток свободы» с молодым Георгием Тараторкиным в роли Николая Первого.

— У вас есть любимые артисты и спектакли?

— Вспоминаю спектакль Юрия Любимова «Пир во время чумы», который был недооценен. И сейчас помню руки Филатова, его пальцы, когда он говорит: «Нет правды на земле, но нет ее и выше. Мне это ясно, как простая гамма». И эту гамму он «играл» в воздухе с невероятным чувством. А в «Скупом рыцаре» Филатов-Барон говорил про сына: «Он расточит! А по какому праву?» И вдруг посмотрел в зал и плюнул в него. Сейчас вспомнил — мороз по коже. Еще Зинаида Славина мне очень нравилась: я видел «Доброго человека из Сезуана» еще достаточно молодым человеком.

— Что-то из этих впечатлений перешло в Ваши спектакли?

— Наверное, командность. В моих спектаклях мне очень нравится, когда удается достичь этой, почти античной командности: герой, хор…

-У вас был опыт работы в театре Вахтангова, на сцене которого сейчас идут гастроли вашей труппы — «Фауст» Гете с Евгением Князевым в главой роли.

— Князев блестящий, мастерский актер. Тут все срослось в спектакле: и возраст, и жизненный опыт, и фактура. Понимаю, что какие-то темы Фауста ему очень близки, Евгений Владимирович глубоко их проживает, чувствует. В начале работы мне очень хотелось его как-то иначе открыть. Евгений Владимирович в моем представлении был артист мощный, даже монументальный, а мне интересно было вытащить из него незащищенность, может быть, даже растерянность. И совершенно потрясло то, что он сразу, легко пошёл на диалог со мной. Хотя, ему было сложнее, чем молодым артистам что-то в себе ломать. Такой азарт у Евгения Владимировича был! У него какая-то очень подвижная актерская природа, иногда он казался даже моложе и гибче, чем его коллеги.

Вот вы спросили «вижу ли я «Нарнию» в театре?». Вижу, когда в спектакле мой замысел трансформируется, и это правильно, потому что актеры — сотворцы. Когда   результат рождается из наших совместных усилий, не умозрительно в голове, а выкристаллизовывается прямо на сцене. Да, я выпустил этот спектакль, как режиссер, но он уже самостоятельно живет. И когда смотрю его, то включаюсь как зритель, и никак не соотношу, что это я все сделал, и сильно переживаю то, что вижу, думаю — «вот это классно!»   Я себя люблю за эти моменты (смеется).

— А как понимаете, что автор или актер — ваш?

— Что-то правильное должно быть в этом человеке, в артисте, в «маршруте». Есть вещи, которые сложно объяснить. Должен быть театральный человек. Вот наша актриса Нина Няникова вчера одно репетировала, а сегодня иначе играет, импровизирует, потому что изменилось что-то в ней, в мире, в воздухе. Художник рисует, потому что он по-другому не может рассказать свою историю, писатель пишет, а артист передает сюжет собственной живой психофизикой. А не театральный человек отработал по часам и ушел. Это чувствуется, это видно. В такие моменты злюсь очень сильно...

Со мной очень много интуитивных, чувственных вещей происходит. Очень хочу, мечтаю и не знаю, как подступиться к Платонову, встреча с произведениями которого произошла со мной в детстве. Я купил книгу в яркой обложке — думал фантастика, а это был Платонов. Есть еще недоигранная история с романом «Полковнику никто не пишет» Маркеса. Я уже придумал яркий визуальный образ с бойцовым петухом для начала спектакля.

— В ваших спектаклях много   почти кинематографических образов. А какие у вас любимые фильмы?

— «Начало» Глеба Панфилова... Я больше люблю советский кинематограф, чем современный, в котором есть уход от реальности, некий эскапизм, а я этого не понимаю, меня это не трогает. Хотя, иногда вижу в кино артистов хороших, даже замечательных. Вот, фильм «Остров» — блестящий, одно из моих открытий, из тех картин, что могу пересматривать. Фильм Балабанова «Я тоже хочу», который недавно посмотрел, мне очень понравился. Он весь простой и насколько глубокий, что это прямо класс! Хорошо, что я открытия такие могу еще делать...