«Я не могу сидеть на месте, если не происходит ничего нового. Например, некоторые спектакли я играю уже много лет, и играю их с удовольствием, стараюсь развиваться в каждом, но иногда все равно наступает ощущение бега на месте. И от этого становится страшно, я срочно ищу что-то новое. Как ребенку необходимо, чтобы все время было интересно и азартно, так и мне это важно», — рассказывает актриса.

— Лиза, сейчас все дети и родители смотрят в кино прекрасную сказку «Морозко» режиссера Эдуарда Бордукова. Вы очень избирательны в том, что касается ролей. Какую актерскую мечту реализовывали, когда нырнули в эту историю?

— Предложение поступило давно, когда еще не было такого сказочного бума. По-моему, вышли только несколько частей «Богатырей» и первый «Чебурашка». Так что мысль сняться в «Морозко» казалась по-настоящему заманчивой — сказка, и тем более роль Ведьмы, — то, что мне нравится. Я много раз озвучивала Бабу-ягу и разных волшебниц, мой голос этому способствовал, но никогда не играла. Ведьма ведь не мама чья-то, а загадочный персонаж, которого интересно придумать, начиная с визуального образа, заканчивая характером. Мы стали колдовать над ней, придумывать какие-то сверхспособности, прикидывать, в чем ее сила, — от этого должен был зависеть и костюм. 

Моя героиня ответственна за перемену года, она владычица лесная, управляет корнями деревьев, может их из земли доставать, опутывать ими противников. Как это проявить в костюме, в гриме? Возникли ветки, которые как будто прорастают в лицо и немножко в руки. То же самое есть в костюме. Была проделана большая совместная работа режиссера, сценаристов, художников — всех департаментов. Каждый герой в такой картине обязан быть ярким, его особенности должны быть визуально подчеркнуты. Очень интересная задача — сделать сказочные образы цельными.

— Какая атмосфера царила на площадке? Говорят, если снимают какой-то ужастик или триллер, во время съемок много шутят. Значит, сказки снимают максимально серьезно?

— Я, пожалуй, соглашусь. Когда мы снимали «Тоннель», криминальный триллер, — все время веселились и шутили. Хотя актерам приходилось нереально тяжело и морально, и физически, мы ползали в грязи, мокли, мерзли, сопли, слезы, постоянно какой-то серьезный эмоциональный накал. Хохот был единственной возможностью разрядить обстановку. А на сказке — огромная команда, много артистов второго плана и массовки, сложные декорации, непростая операторская работа, и вообще много вещей приходилось сводить воедино. Это серьезный процесс. Я на «Морозко» впервые в жизни работала с таким количеством компьютерной графики. Вся сцена «Последний бой Ведьмы с Морозко» снималась в роскошной декорации, и в ней очень много визуальных эффектов. Герои сражаются, используя волшебную энергию, исходящую из рук. Я честно, напрягая всю мускулатуру, изображаю сражение, вдруг слышу: «Стоп, хорошо, но левую руку на пять сантиметров правее!» 

Важно было следить за положением тела по миллиметрам. Довольно часто в кино мизансцена рождается от внутреннего состояния героя, он может метаться, что-то крушить или, наоборот, замереть от страха или получив какое-то известие. И режиссеры часто подхватывают: «Если тебе удобно здесь делать так, делай!» В работе над сценами с компьютерной графикой все иначе, никаких импровизаций: «Ты должна стоять здесь, голова у тебя повернута в эту сторону, рука — в эту. И тогда мы здесь дорисуем лучи». Я строго подчинялась и режиссеру-постановщику, и режиссеру по компьютерной графике, который отсматривал каждый дубль и говорил: «Вот это хорошо. А отсюда мы не сможем взять кадры». Поэтому сцену последней битвы снимали несколько дней, и она стала для меня абсолютно новым опытом.

— У вас вообще в последнее время много нового опыта. Вы впервые в жизни сыграли в моноспектакле о Марине Цветаевой «137. Сны о страсти и смерти». Сложный жанр, все завязано на одном артисте, он должен держать зал от начала до конца. Как вы решились на такую работу? Вы же все-таки привыкли работать с опорой на труппу МДТ, Театра Наций, ТЮЗа, а тут совершенно одна.

— Вы правы, мне несказанно повезло, что я работаю со Львом Додиным. К 40 годам я сыграла огромное количество ролей мирового репертуара, о которых можно только мечтать. Но любому актеру интересна возможность сказать что-то новое в профессии. В то же время моноспектакль никогда прежде не был моей мечтой. Я даже думала: «Как, наверное, скучно приходить играть спектакль и понимать, что ни с кем не можешь взаимодействовать». Но эта постановка стала для меня внутренним вызовом: смогу ли? Одна удерживать энергию в течение всего действия без помощи партнеров? Что это за ощущение, когда ты на сцене одна? Так что да, было желание задействовать какие-то незнакомые еще рецепторы внутри себя и ощутить что-то новое…

Идея вернуться к Цветаевой возникла у нас с Аллой Дамскер — режиссером спектакля, когда несколько лет назад ушел из жизни мой учитель Валерий Николаевич Галендеев, педагог по сценической речи. Он был художественным руководителем нашего первого спектакля «1926», также о Цветаевой, и все, что там сочинено и разобрано в плане поэзии, — его личный вклад. И когда Валерия Николаевича не стало, мы подумали, что будет неправильно, если такой труд канет в Лету. Возникла идея сделать новый спектакль о Марине Ивановне, но взять другой период. Так появилось высказывание более острое, нужное и актуальное сегодня.

— Недавно вы играли моноспектакль в Воронеже, потом состоялось несколько показов в Питере. А дальше что? И кто вообще ваш зритель?

— «137. Сны о страсти и смерти» — непростая постановка, требующая тотальной включенности. Вообще, Цветаева необычайно сложный автор. Если брать ее поэмы, то не каждый литературовед может разгадать те смыслы, которые там спрятаны. Это серьезная работа. И если со сцены звучит, например, поэма «Крысолов» — зрителю приходится решать задачу «со звездочкой». Помимо поэзии, в постановке очень много писем, дневников Цветаевой, воспоминаний ее дочери и других близких людей. Большая работа как для зрителя, так и для меня. Не удовлетворение запроса поразвлечься уж точно.

— А ваши родители уже смотрели спектакль?

— Да, и сказали: «Боже мой, это неподъемная махина! Как ты выживаешь?» Я ответила: «Очень хорошо. Не переживайте». Все по силам, как говорится.

— Лиза, мы с вами начали говорить про разные опыты, и у вас еще один появился: вы в соавторстве написали книгу «История рода Луппиан». Серьезная работа. Как вам быть писателем?

— Писателем — это громко сказано, моего авторского текста там совсем мало, только вступление. Но мне пришлось побыть редактором. Работа у нас строилась так: замечательный историк Юрий Ермолаев присылал мне куски текста, я читала и говорила: «Здесь многовато, можно убрать. А тут лучше более подробно». Юрий объездил множество городов, сидел в архивах, находил уникальную информацию и ужасно этому радовался. Много архивных записей, касающихся нашего рода, обнаружилось за границей. У нас, к сожалению, во время войн и революций многое пропало, уничтожено, сожжено. А за границей сохранились документы и свидетельства. Оказалось, у мамы очень интересная семья: и ювелиры, и градостроители, и изобретатели, и пожарные, и люди, которые чеканили монеты. Теперь все описано на бумаге. Конечно, я необычайно рада, что такой масштабный труд завершился прекрасным результатом. И маме приятно. Я говорю: «Мама, у тебя одна задача. Напиши, пожалуйста, маленькое послание потомкам. Пусть будет вначале твое послание, а потом и мое».

— Как капсула времени — для будущих поколений семьи Боярских — Луппиан.

— Именно. Конечно, Юрием Ермолаевым была проделана титаническая работа, длилась она почти два года, и иногда возникали такие трудности, что мне приходила мысль все оставить. Но как же я радовалась, когда пришло время обсуждать верстку и фотографии! Стало понятно, что дело близится к правильному разрешению. В итоге напечатали 20 книжек.

— Интересно, раз среди ваших предков оказались ювелиры, у вас как у наследницы, может быть, остались какие-то раритеты семейные, украшения, которые передаются из поколения в поколение?

— К сожалению, ничего нет. Ювелиры, про которых я упомянула, жили слишком давно, и они не прямые родственники, от которых что-то могло остаться… У меня было одно мамино кольцо, которое, увы, я потеряла уже лет пятнадцать как и ужасно об этом жалею. Носила его постоянно. Мама его подарила, когда я поступала в институт, как говорится, на удачу. Серебряное, с каким-то синим, думаю, полудрагоценным камнем. Но его волшебство было не в камне, а в том, что оно значило для меня и для мамы…

— Вы ведь сотрудничаете с ювелирным Домом MIUZ Diamonds (Московский ювелирный завод. — Прим. ред.), имеете доступ к его огромной коллекции. Какие украшения носите и любите?

— Действительно, у меня много разных украшений MIUZ Diamonds — и кольца, и подвески. Я их ношу с большим удовольствием не только потому, чтобы быть ярче или что-то красивое на себя надеть, что подходит к гардеробу. Мне нравится, когда у украшений есть история, например связанная с какой-то датой или событием. А у MIUZ Diamonds длинная, богатая, насыщенная история, и, конечно, нас это сближает. Мы нашли немало точек соприкосновения и в наших взглядах на ювелирное искусство, на его ценности и внутреннее содержание. Недавно, кстати, в Историческом музее в Москве MIUZ Diamonds сделал совершенно изумительную выставку, посвященную истории ювелирного дела России. Это было захватывающе и очень интересно.

— Получается, среди ваших предков были ювелиры, а теперь и ваш муж артист Максим Матвеев тоже ювелир.

— Да, и я этим очень горжусь. Со стороны любуюсь, потому что так не умею. Я больше про придумать и организовать, а руками что-то делать — увы, не моя история. А Максим каждое украшение долго разрабатывает, рисует эскизы карандашом в альбоме, проверяет свой дизайн с технологами в разных производствах, возможно так сделать или нет. Часто получает ответ «это невозможно», но не успокаивается, просит пробовать еще, и в результате выходят удивительные вещи и все радуются. Я иногда заглядываю мимоходом в его альбом и восхищаюсь: «Боже мой, у меня воображения бы не хватило на такую красоту!»

У Максима изумительный почерк, он аккуратный. Готовит ли, лепит ли, вырезает из дерева или рисует, у него все получается просто божественно. Я хожу и восхищаюсь.

— Но ведь он и артист потрясающий. Сейчас после семилетнего перерыва триумфально вернулся на сцену. Его Мэкки-нож в «Опере нищих» в Пушкинском театре — блестящая и очень смелая работа.

— Мой муж не перестает меня удивлять. Я знаю, что он на многое способен, но каждый раз обнаруживаются все новые и новые таланты. Честно говоря, я бы не решилась на роль, где так много вокала. Мне было бы страшно, потому что я не поющий человек. И про Макса я думала примерно так же, но была очень неправа. Он справляется со сложнейшими задачами.

«Опера нищих» — настоящая брехтовская постановка. Смелая, яркая, острая и в хорошем смысле наглая. А опыт человеческий и актерский влияет на то, какой Максим на сцене. Я им любовалась, он такой яркий, смелый, дерзкий и свободный в том, что делает. Это большая работа и режиссерская удача Евгения Писарева. Вообще спектакль выстроен так, что невозможно вынуть ни один «пазл» — это командная работа, и Максим не раз говорил о своей благодарности людям, которые его в эту прекрасную труппу впустили. Ему повезло.

— Ну им тоже повезло с Максимом.

— Да, я в этом уверена. Там немало молодых ребят участвовало, и многие поражались работоспособности Максима. Он же при этом очень доброжелательный и открытый человек, есть чему поучиться.

— Вот об учебе я как раз и хотела поговорить. Есть ли желание научиться чему-то новому или, например, амбиции снять свое кино?

— Я не могу сидеть на месте, если не происходит ничего нового. Например, некоторые спектакли я играю уже много лет, и играю их с удовольствием, стараюсь развиваться в каждом, но иногда все равно наступает ощущение бега на месте. И от этого становится страшно, я срочно ищу что-то новое. Как ребенку необходимо, чтобы все время было интересно и азартно, так и мне это важно.

— То есть ваш внутренний ребенок абсолютно жив, без всякого налета усталости от жизни и каких-то кризисов 40 лет?

— Знаете, может быть, попытки постоянно начать что-то новое и есть кризис среднего возраста? Но если так, то я не расстроена, потому что он пока дает мне азарт.

— Лиза, а что интересует сейчас ваших детей? Один в этом году получил паспорт, другой — пошел в первый класс.

— Всего понемножку им интересно. У Андрея сейчас непростой возраст, 14 лет. Как бы сказать... Переключение. Большая нагрузка на организм, перепады настроения и прочее. А так, по-моему, мы избегаем каких-то сложностей. Он отзывчивый, дружелюбный, самостоятельный парень, что очень радует. В этом году Максим вместе с другими отцами ездил с детьми в поход. И Андрей регулярно проявлял себя как взрослый, самостоятельный человек. Мог наколоть дрова, поставить палатку, просушить лодку, присмотреть за детьми или натаскать воды для всего лагеря, хотя его никто не просил, по собственной инициативе. Что же касается интересов, его привлекает аниме, Андрей любит рисовать в графических программах на планшете. А еще спорт, ролики, он очень здорово катается. Английский ему хорошо дается. И в этом году записался на гитару, фанатеет от «Металлики».

— О, а Михаил Сергеевич как-то участвует в развитии этого таланта?

— Нет, дедушка только наблюдает со стороны… Гриша тоже в этом году стал заниматься музыкой. У него, на мой взгляд, есть некая предрасположенность к инструменту, я имею в виду пианино. Сын музыкальный, все быстро схватывает. Раз двадцать в течение дня подходит к инструменту, садится и начинает музицировать — редко такое увидишь. Посмотрим, во что это может развиться. Пока он занимается два раза в неделю с педагогом, а о музыкальной школе речь не идет. Но в любом случае музыка отлично развивает мозг. Так что Гриша играет, чуть-чуть танцует и чуть-чуть поет. Пока такие творческие интересы.

— А у него нет желания сниматься в кино вместе с вами или играть в массовке в театре?

— Нет, но был недавно забавный случай. Я играла «Братья и сестры. Версия 2015» в МДТ и взяла Гришу с собой в театр. Он был абсолютно обескуражен, когда понял, что на сцену выходят его ровесники. Спросил потом: «Они что, играют в спектакле?» — «Ну да». — «Они же не артисты». — «Не артисты, но учатся, и у них не очень сложные роли». — «Но это же так ответственно!» — «Мы репетировали, так что все нормально… Почему ты так возмущен этой новостью? Завидуешь?» — «Очень!» — сказал Гриша мне со смешной интонацией. Я ответила: «Сыночек, если вдруг тебе тоже хочется, ты скажи». Пока ничего не ответил. Может, зря я его отдаляю от этого момента? Просто я постоянно вижу, как чужие дети приходят в воскресенье рано утром на репетицию, торчат на сцене, что-то повторяют. Это сложно. А уж про съемки я вообще молчу. Все время то в холоде, то в грязище какой-нибудь. Недавно снимали массовую сцену с детьми, они бегали по площадке под ледяным дождем, промокли насквозь. Конечно, их укрывали какими-то куртками, но в кадре-то они без них. Я все время думала: «Господи, я бы никогда в жизни своего ребенка не отпустила сниматься, чтобы он так осенью выходил под дождь».

Наверное, у всех разные интересы и мечты. И конечно, ни в коем случае нельзя ничьи желания обесценивать. Кто-то мечтает об этой профессии и думает, что она не требует особых затрат: текст выучил, пришел, немножко поснимался и ушел. Нет, ты 12 часов в одном и том же помещении повторяешь одно и то же множество раз. И хорошо, если там не экстремальные условия — нет холода, жары, дождя, снега. Мне кажется, что иногда возможно даже отбить желание у ребенка заниматься актерской профессией, если он в юном возрасте устанет от этого всего…

Так что пока Гриша занимается музыкой. У них есть отчетные концерты, где они танцуют, поют и что-то играют на сцене. И ему как будто бы достаточно. Но если вдруг придет и скажет: «Мама, можно я попробуюсь на какую-то детскую роль?» — я не откажу. Не буду препятствовать, но и форсировать тоже не собираюсь. Все должно произойти максимально естественно и полюбовно.

— В одном интервью вы говорили, что хотите жить долго и не просто увидеть, но и повоспитывать правнуков. И я в этой связи подумала, что ваши правнуки, если увидят какие-то фильмы с вами, то, скорей всего, одним из первых — «Морозко».

— Вполне возможно. У них будет выбор, могут и на прапрадедушку посмотреть, например в «Новогодних приключениях Маши и Вити». Но вообще, если говорить о долголетии, конечно, в первую очередь хотелось бы быть активной, живущей полной жизнью женщиной. Уверена, сейчас это возможно. Я занимаюсь спортом, правильно питаюсь, ЗОЖ для меня не мука, которую надо терпеть, а удовольствие. И мне бы хотелось сохранить в себе эту энергию и этого ребенка, которому все всегда будет любопытно, — настоящие двигатели жизни.

— В каких проектах вы сейчас снимаетесь с этим самым детским интересом?

— Начала работу в полнометражной картине с рабочим названием «Не оступись, доченька». Режиссером там выступает Влад Фурман. Очень интересный сценарий, который написал ни много ни мало Александр Миндадзе. Прекрасные партнеры: Паша Деревянко, Женя Ткачук, с которым мечтала поработать. Оператор — Сергей Мачильский, им я тоже восхищаюсь. Знаете, все сошлось. Там действие происходит в 43-м и 65-м годах. У героини два возраста, сценарий щемящий. Я согласилась без промедления.

А в декабре приступаю к репетиции «Преступления и наказания» со Львом Абрамовичем Додиным. Предполагаю, что буду репетировать Катерину Ивановну. Думаю, как водится, на годик-полтора работа. И я ее очень жду.